Tag Archives: North Caucasus

Глобальная трансформация макрорегиона

Romanian-flag

Интервью секретаря-координатора Кавказского геополитического клуба Яны Амелиной (на фото на главной страница сайта) румынскому аналитическому изданию Power&Politics World

– Как было воспринято в кругах исламского сообщества в России решение Кремля вывести основные авиационные силы из Сирии?

– Спокойно и с пониманием. Напомню, что перед началом операции российских Военно-космических сил в Сирии многие известные деятели российского мусульманского сообщества, наконец, выпустили фетвы (богословские заключения), запрещающие единоверцам участие в сирийских событиях на стороне запрещенной в РФ террористической группировки, именующей себя «Исламское государство». «Наконец» – потому что религиозные деятели, в реальности, а не для «пиара» озабоченные борьбой с распространением радикального исламизма, сделали это значительно раньше и без указаний со стороны.

Yana AmelinaОтмечу, что первая в России фетва такого рода была выпущена еще в мае 2013 г. (то есть за год до провозглашения «ИГ» т.н. «халифата») религиозным советом Духовного управления мусульман Республики Северная Осетия-Алания, председатель которого, муфтий Хаджимурат Гацалов, в свое время также давал интервью вашему уважаемому изданию (оно, кстати, вошло в его книгу «Россия и ислам: на острие атаки», вышедшую в марте 2016 г.). В августе 2015 г. ДУМ РСО-А выпустило еще одну фетву, уже непосредственно применительно к «ИГ». Укажем также, что Духовные управления мусульман нескольких республик, для которого проблема отъезда боевиков на Ближний Восток стоит принципиально острее, чем для Северной Осетии (в частности,  Дагестана и Татарстана), как говорится, до последнего тянули с вынесением богословского заключения, а в Казани так до сих пор этого не сделали.

Более-менее реальную картину отношения российского исламского сообщества к ситуации вокруг Сирии дают результаты социологического исследования, проведенного в ноябре 2015 г. BAIKAL Communications Group при участии Кавказского геополитического клуба по заказу министерства печати  и информации Республики Дагестан (оно до сих пор остается единственным опросом такого рода, материалы которого находятся в открытом доступе). Несмотря на то, что исследование проводилось только в Дагестане (республику можно смело назвать моноконфессиональной – мусульманской), оно выявило ряд тенденций, характерных не только для РД.

Так, оказалось, что  оппозиционность дагестанского исламского сообщества российскому государству значительно преувеличена, как и роль материального фактора в формировании привлекательности радикально-исламистских группировок. Большинство мусульман (52%), вопреки голословным заявлениям представителей федерального исламистского лобби об едва ли не единодушном неприятии ее мусульманами, поддерживает российскую операцию в Сирии и, более того, считает, что она улучшит отношение исламского сообщества к государственной власти. По 14% опрошенных не поддерживают политику РФ или безразличны к этой проблематике, 21% затруднился с ответом на этот вопрос. Скорее всего, реальных сложностей он не вызвал – просто не было желания декларировать, хоть и анонимно, свою позицию. Среди молодежи цифра поддержки ниже – 46%, тогда как не поддерживают или безразличны – по 17%. Зато в возрастной группе 45-59 лет поддержка вырастает до 59%, а в группе старше 60 лет – до 64%. 46% всех опрошенных убеждены, что российская операция в Сирии улучшит отношение российских мусульман к государственной власти (11% полагают, что ухудшит, а 18% – не окажет никакого влияния). В молодежной возрастной группе таковых 52%.

При этом 42% опрошенных полагают, что главная причина привлекательности «ИГ» связана с отсутствием возможности проявить себя, заработать, улучшить жизнь. 32% говорят о низкой религиозной грамотности исламской молодежи, 21% – о возможности заработать путем участия в незаконных вооруженных формированиях, 16% – о недостаточной работе с молодежью лидеров традиционного ислама, 10% – об убедительности радикальных пропагандистов, 8% – об идее халифата как государства абсолютной справедливости (среди молодежи таковых 14%). И только 6% связывают влечение к радикализму с нарушением прав мусульман в РФ.

Что касается последнего, то 57% дагестанцев (включая как молодежь, так и старшую группу) убеждено, что исламское сообщество в республике и стране свободно развивается в рамках действующего законодательства. Однако о том, что мусульмане испытывают проблемы и сложности, заявило 22% и почти столько же затруднились с ответом. Те, кто говорит о трудностях, обосновывают свою позицию ограничениями мусульман в отношении ношения хиджаба и т.д.

Опрос свидетельствует, что мусульманское сообщество Дагестана руководствуется в первую очередь нормами и требованиями традиционного ислама (34%). Почти четверть жителей республики считает, что определяющими являются общероссийские требования и нормы, предъявляемые к религиозным структурам, и лишь 13% убеждены, что местные мусульмане ориентируются на ситуацию, складывающуюся в мировом исламском сообществе (впрочем, среди молодежи таких практически половина). Все это выбивает почву из-под пропагандистских спекуляций на подобные темы, намечая четкие направления первоочередного приложения усилий для правоохранительных органов, общественных организаций и религиозных структур, призванных заниматься профилактикой экстремистских проявлений.

Distribution_of_ethnic_groups_in_Crimea_2001Учитывая, что представители силовых органов уже второй год говорят примерно о 2000 выходцев из России, присоединившихся к «ИГ» (эта цифра не растет), можно уверенно констатировать, что популярность радикально-исламистских идей в среде российских мусульман далеко не столь велика, как хотелось бы раздувающим «мировой исламистский пожар». Об этом же свидетельствует фактическая смерть запрещенной в РФ террористической организации «Имарат Кавказ», активно действовавшей в двухтысячных годах на Северном Кавказе. Правоохранители четко работают по «возвращенцам» с Ближнего Востока, арестовывая их прямо при пересечении российской государственной границы. Боевикам и пособникам «ИГ» грозят большие сроки, и суды на них не скупятся.

Попытки переноса ближневосточной нестабильности на российскую территорию в целом не удались, хотя, к сожалению, отдельные инциденты все еще происходят и, вероятно, будут происходить и впредь: полностью ликвидировать террористическую угрозу не удалось ни одному государству мира. Максимальная зачистка «исламского поля» от распространителей экстремистских идей – в интересах не только российского государства, но и, в первую очередь, самого мусульманского сообщества, что оно прекрасно понимает.

Операция российских ВСК в Сирии, между тем, продолжается – хотя и в меньших военных масштабах, но с выходом на иные смысловые уровни. Прекрасным примером этому стал концерт оркестра Мариинского театра под управлением маэстро Валерия Гергиева 5 мая в освобожденной Пальмире. В отличие от некрофилов из «ИГ» и их кукловодов с Запада Россия несет на Ближний Восток великую культуру, мир, самую жизнь – так надо понимать этот простой посыл.

– Недавние крупные теракты в Анкаре произошли как раз тогда, когда в повестке президента Турции Эрдогана были переговоры по реализации трансазиатского трубопровода. Можно ли это считать простым совпадением?

– Полагаю, что да. Суть происходящего принципиально шире, чем какие-то там трубопроводы, которые еще нужно построить, наполнить и заставить функционировать. Весь макрорегион Ближнего Востока – Большого Кавказа переживает глобальную трансформацию, сопровождаемую сотнями тысяч человеческих жертв, и эти процессы еще далеко не закончены. Трубопроводы на этом фоне – мелочь, о которой вообще не стоит говорить.

– Сказывается ли ухудшение взаимоотношений РФ и Турции не только на экономическом взаимообмене, но и на настроениях этнических общин тюркского происхождения в России?

– Скорее, этот фактор пытаются использовать для того, чтобы оказать определенное давление на российское руководство. Именно так следует расценивать ряд заявлений об обеспокоенности в связи со сложившейся ситуацией, прозвучавших из казанского Кремля. Однако попытки спекулировать на некоем «тюркском братстве», которого в реальности не существует, в нынешних обстоятельствах очевидно неуместны. Не случайно мы больше не слышим подобных эскапад в публичном пространстве. Местечковые экономические и иные интересы, разумеется, не могут служить аргументом в ситуации, когда на другой чаше весов лежит гибель русских военнослужащих и честь нашей державы. Нынешнее состояние российско-турецких отношений крайне прискорбно, однако решение проблемы – в руках турецкой стороны, которой следует начать с публичных извинений и компенсаций семьям погибших бойцов. Пока этого не произойдет, рассуждать о каком-то «братстве», «узах» и прочем и непродуктивно, и просто безнравственно.

– Влияет ли на настроения тюркского населения в России «размораживание» армяно-азербайджанского конфликта?

– Если и влияет, то весьма ограничено. Россияне тюркского происхождения живут, скорее, внутренней повесткой дня. Историко-культурная общность различных тюрских народов – больше пропагандистское преувеличение, чем реальность общественно-политических процессов. Азербайджан ни в коей мере не является образцом для подражания российских тюрок, а некоторые из этих народов, в частности, татары, относятся к этому примеру постсоветского государственного строительства даже с некоторой долей пренебрежения. Попытка возобновления силовой стадии карабахского конфликта не вызвала потока добровольцев, намеренных воевать на азербайджанской стороне, из числа российских тюрок. Это вряд ли произойдет, даже если в Карабахе (упаси Господи) начнется полномасштабная война. Вообще, армяно-азербайджанское противостояние слишком незначительно по масштабам для большинства россиян, привыкших мыслить иными категориями, вне зависимости от этнического происхождения. (…)

Интервью подготовила Габриэла Ионице

Full version – Russian Language on Кавказский геополитический клуб

Advertisements

Сергей Маркедонов: ”Вопрос об анти-ракетной защите (ПРО) чрезмерно политизирован по обе стороны Атлантики”

Sergey Markedonov: ”Anti-missile shield issue is overly politicized on the both sides of the Atlantic”

Versiunea în limba română pe site-ul http://www.powerpolitics.roaici (I) și aici (II).

– Даже и в настоящее время специалисты по геостратегии обосновывают свои анализы и прогнозы на концепте развитом географом Halford J.Mackinder о “Heartland”, так, некоторый считают что этот концеп является «ключевым» в споре между России и США относительно размещения для анти-ракетной защите в Европе. Потому что этот интервю будет опубликован в Бухаресие, я хотела бы у Вас спросить : Что думает русский эксперт от Вашингтона об этом споре, и более того, считаете ли Вы что существует компромисс по этой теме?

Сергей Маркедонов: – Честно говоря, я довольно скептически отношусь к выводам теоретиков, будь то Маккиндер или Хантингтон. Реальная внешняя политика, как правило, не вписывается в двухцветное измерение. Разве ведущие Sergey Markedonovмеждународные игроки, планируя свои стратегии сверяют шаги по «периферийной» или «внутренней» дуге или по «конфликту цивилизаций»?  Возьмем знаменитую формулу Маккиндера, раз уж мы затронули его: «Кто контролирует Восточную Европу, тот командует Хартлендом; кто контролирует Хартленд, тот командует Мировым островом (то есть Евразией и Африкой); кто контролирует Мировой остров, тот командует миром». В период после 1945 года Советский Союз контролировал Восточную Европу (за исключением разве что Албании и Югославии, хотя в югославском случае определенное влияние имелось, особенно после нормализации отношений при Никите Хрущеве). Но можем ли мы считать СССР тех лет «командиром Хартленда»? Не уверен. Иначе, снижение его роли (а затем и значения России) не было бы столь стремительным. Что касается «ядерного щита»  и проблемы размещения элементов ПРО в Европе, то в этой проблеме много различных слоев.

        С одной стороны, США заинтересованы в обеспечении своего глобального доминирования. Особенно здесь важна Восточная Европа, ведь этот регион в перниод «холодной войны» был неким символом советского могущества и ограниченности ресурсов Западного мира, который, несмотря на всю риторику, мирился с существующим положением дел. И не будь «перестройки» в СССР, скорее всего, продолжал бы с этим мириться. Но дело не только в этом. Разработки в сфере ПРО – это еще и престижные военные заказы, и прибыли, и деятельность лоббистских групп, что не всегда напрямую связано с теми или иными геополитическими резонами. Притом, не стоит забывать, что официальные представители США не раз говорили, что их проект направлен не против России, а для защиты от ядерной угрозы со стороны стран- «изгоев» (Иран, КНДР). Американские военные не столь наивны. Они прекрасно понимают, что надеяться на ПРО, в случае глобальной ядерной войны, все равно, что надеяться спрятаться от ливня под антимоскитной сеткой. «Непромокаемый зонтик» сейчас создать просто невозможно. Необходимых технологий не существует (пока, по крайней мере, о них неизвестно). Свою главную задачу – гарантированную защиту от баллистической ракетной составляющей стратегических ядерных сил – ПРО выполнить не может и не сможет в обозримом будущем. Но проблема политизируется по обе стороны Атлантики. Позиция России по этому вопросу вполне вписывается в логику страны, предпочитающей сохранять статус-кво. Москва не хотела бы резкого увеличения американских возможностей. Отсюда и требования к США дать формально-юридические гарантии того,что ПРО не будет направлена против России  и ее интересов. Российское руководство также не хочет признавать однополярного мира и американского глобального лидерства. Однако сотрудничать по многим вопросам с США готово. И не просто готово, а уже сотрудничает (смотрите пример Афганистана, корейскую проблему и многое другое). Но размещение элементов ПРО в Польше или в Румынии- это не только стремление Вашингтона к чему бы то ни было. Интеррес к этому есть у самих стран Восточной Европы. В этом им видится символика, это- дополнительный месседж об их выборе, хотя, честно говоря, опасность со стороны России излишне переоценивается. И даже идеологизируется. Возможны ли компромиссы? Трудно сказать, поскольку камнем преткновения является вопрос о подписании обязывающего документа. Не думаю, что Вашингтон к этому готов. Однако, повторю еще раз. Есть политический уровень проблемы, а есть технический. Не уверен, что проблемы прорыва в области разработок по ПРО – дело скорого будущего. А без этого сама дискуссия  будет беспредметной. Она будет ограничиваться старыми и новыми символами.

 – Некоторые разделы из учёта ‘Recomposing world’ ( учёт был официально опубликован два десятилетие назад в Demko and Wood) считаються некоторыми экспертами как «логическая вероятность». В этом учёте представлена  информация о процессе перерисовки мировой карты по этническими, националистическими критериями. William B. Wood отметил геополитические изменения в Европе, Северной Африки и Среднего Востока, и вот так, несколько из его предсказании исполнились. (Wood также предсказал что Россия разделиться в участки и будут даже существовать автономные области на её територрии, как Тува, Калинград, Бурият). Я Вам задаю этот вопрос: Как точно может быть это предсказание  (когда речь идёт о России) и если можем учитывать религиозный фактор фундаментом для формирование этих критерии?

С.М.: –  Прежде всего, хотелось бы корректности в оценках. Вот взять хотя бы тезис Вуда о том, что Россия разделится. Почему-то он говорит о потенциальных автомных регионах в Туве, Калининграде и Бурятии. Но в этих регионах не было мощных сепаратистских движений. Более того, в 2008 году Усть-Ордынский бурятский автономный округ был объединен с Иркутской областью, иэто не встретило никакого сопротивления со стороны бурятской общины. Напротив, такое объединение было поддержано по экономическим причинам. В 2010 году в Туве прошел референдум по поправкам в Конституцию республики. Из Основного закона Тувы были удалены многие пункты, противоречащие российской Конституции. И это также обошлось без каких-либо серьезных потрясений. Что же касается образования новых государств, то стоит отметить, что  в последние два десятилетия сепаратистский тренд значительно укрепился во всем мире. И это касается не только России, постсовесткого пространства, «горячих точек» в бывших европейских колониях, но и самой Европы. По справедливому замечанию болгарского эксперта Ивана Крастева, «Европа любит думать о себе как о стабильном континенте, но в действительности здесь за два десятилетия… создано и разрушено больше государств, чем в любом регионе мира в любое время. Даже больше, чем в Африке в период деколонизации 1960-х годов. 15 новых стран появились на месте СССР, семь на территории бывшей Югославии и две – Чехословакии. Вдобавок к этому четыре “непризнанные республики“ и еще другие, кто хотел бы пойти по их пути». В последние годы о себе активно заявили национальные движения в Каталонии, Шотландии. В 2008 году началось международное признание бывших автономий. США и их союзники инициировали процесс легитимации государственности бывшего сербского автономного края Косово, а Россия стала пионером в признании двух бывших автономий Грузинской ССР (Абхазия и Южная Осетия). Причин для этого множество. Назову лишь самые, на мой взгляд, очевидные. После существенной ревизии ялтинско-потсдамского мироустройства контуры нового миропорядка оказались весьма расплывчаты. Следовательно, размыты и критерии признания/непризнания государств, как таковые. Отсюда и использование не столько правовых стандартов, сколько политической целесообразности в процессе признания. Мы это видели на примере бывшей Югославии, Советского Союза, когда одна нормативно-правовая база принималась во внимание, а другая тотально игнориовалась (например, законы о праве автономной республики в составе союзной республики решить свою судьбу при распаде СССР). Добавим к этому, что любая интеграция и глобализационные процессы обостряют поиски идентичностей, вызывают в качестве ответной реакции стремление к обособлению и сохранению своей этнической, культурной, гражданской уникальности.

          Грозит ли России сценарий распада?  Однозначного ответа нет, и быть не может.  Сепаратистская угроза в современной России значительно изменилась по сравнению с первыми постсоветскими годами. Теперь федеральному центру противостоят не яркие лидеры, такие как Джохар Дудаев или Аслан Масхадов, не де-факто государства (Чеченская Республика Ичкерия). Сепаратистская угроза связана не с организованными и структурированными светскими националистическими движениями в регионах, наподобие Всетатарского общественного центра. На первые роли вышли сетевые структуры, лидерство в которых подчас сложно или совсем невозможно установить. С одной стороны, это облегчает задачи государству, ибо нет необходимости для поиска коммуникаций и оптимизации противоречивых интересов. С другой стороны, точки, из которых исходят вызовы и угрозы, плохо просматриваются, если вообще идентифицируемы. Отсюда и невозможность почувствовать силу и ресурсы оппонентов. В идеологическом плане в регионах на первый план вышел протест, облаченный в религиозно-политические формы радикального исламизма. В то же самое время в центре страны намного более важным стал этнический национализм под лозунгами защиты русского большинства вплоть до реализации идеи его национального самоопределения. По образному выражению Эмиля Паина, мы можем говорить об ответном движении «этнополитического маятника», предполагающего русскую реакцию на самоопределение, парады суверенитетов и этнократические проекты в национальных республиках в составе Российской Федерации. Как бы то ни было, отсутствие ярких лидеров, мощных и структурированных организаций не отменяет того, что для определенной части населения России нынешнее ее устройство, географическая и конституционная конфигурация неприемлемы. Таким образом, в отличие от Чечни 1990-х гг., сегодня и в регионах, и в центре России гораздо сложнее измерить конфликтное поле. Актов насилия много, но за каждым из них – своя конкретная история. Столь разнообразные по происхождению конфликты могут существовать, только когда социальные отношения базируются не на институтах, а на неформальных принципах. Ведь если нет возможностей для карьерного роста, ведения бизнеса и реализации гражданских проектов, социальная активность уходит в радикализм, а любая проблема решается через «отстрел» или шантаж. Выбор в пользу «отделения Кавказа» или превалирование религиозной лояльности над гражданской идентичностью разрушают единство страны. Очевидно, что с проблемами отчуждения и насилия невозможно разобраться без качественной национальной (не фольклорно-этнографической) политики и укрепления институтов власти(не личностей у власти, а работающих институтов). Следовательно, говорить о преодолении «беловежского синдрома» и окончании формирования российского постсоветского государственного проекта преждевременно.

Когда  искаем новости о Исламских Республиках из Северного Кавказа, можем очень легко представить себе что всегда в этих местах люди просто убивают один другого или организуют попытки самоубийства. Считайте ли Вы что существует стратегии (политическая, экономическая, социальная, административная) которые могли бы поставить конец этим бесконечным насилиям? Или существуют только паллиативные меры, которые эффективные только на определённое время, а затем всё возвращаеться к исходному пункту?

С.М.: – При разговорах о ситуации на Северном Кавказе нужно за многочисленными сообщениями о терактах, диверсиях, нападениях видеть тренды. Сегодня они отличаются от того, что мы видели 15 или даже 10 лет назад. В 1990-х гг. Северный Кавказ фактически отождествлялся с Чечней. Сегодня главными источниками беспокойства стали Дагестан и Ингушетия. В значительной мере осложнилась ситуация в некогда более спокойной западной части российского Кавказа. Речь в north_caucasusпервую очередь о Кабардино-Балкарии (КБР), которую чеченские сепаратисты 1990-х гг. называли не иначе как «спящая красавица Кавказа». Нынешняя нестабильная ситуация в Ингушетии, Дагестане, КБР или Чечне не может идентифицироваться как проявления сепаратизма. Те, кто стоит за террористическими акциями, не заявляют о необходимости создания независимых национальных государств. Более того, еще в октябре 2007 г. «Чеченская Республика Ичкерия» была упразднена ее лидером Доку Умаровым. Однако на смену националистическому дискурсу пришел радикальный исламизм, а главным оппонентом России вместо непризнанной Ичкерии стал сетевой исламистский проект «Эмират Кавказ». Этнический национализм на Северном Кавказе отступил. Вероятны, особенно при некачественной политике федерального центра, и определенные «возвратные движения». Но сегодня радикальные протестные движения, обращенные против центральной российской или республиканской власти, используют не этнонационалистический (или сепаратистский), а исламистский язык. С его помощью описываются теракты и диверсии, столкновения с военными и представителями правоохранительных структур. Делая такой вывод, некоторые эксперты (в основном, европейцы и американцы) говорят о том, что причиной тому политика Кремля на Кавказе, в частности в Чечне. Это не совсем так. Многие исламистские очаги сформировались в регионе вне Чечни и вне всякой связи с ней. В особенности  это касается Дагестана, который в 1990-х годов, скорее влиял на распространение исламизма в Чечне, а не наоборот. И это притом,что мощного сепаратистского и националистического движения в Дагестане никогда не было. Эта республика была единственной среди северокавказских субъектов РФ, которая не принимала участие в т.н. «параде суверенитетов» начала 1990-х годов (она не провозглашала деклараций о суверенитете). Не стоит также видеть во всем одну лишь репрессивную политику Кремля. Она сыграла свою роль в радикализации. Но не только она. Тем паче, что без жестких мер с терроризмом и экстремизмом бороться невозможно. Немалое значение сыграли и поиски идентичности, и провал националистическизх проектов, популярных в начале 1990-х годов. Этнонационализм, на который в ранние 1990-е возлагались большие надежды, не смог разрешить и ряд насущных проблем этнических элит (в частности, надежды на территориальную реабилитацию). Пришедшие к власти этноэлиты также занялись приватизацией власти и собственности, забыв об обещаниях, данных представителям «своего народа». Ответственность власти иная. Укоренение исламизма происходит в условиях отсутствия внятной стратегии социального, экономического и политического развития Северного Кавказа. В последние годы на уровне Министерства обороны не раз обсуждались идеи сворачивания или ограничения  призыва из северокавказских республик. И хотя окончательно данный вопрос не разрешен (новый министр Сергей Шойгу пообещал, например, увеличить призыв из Дагестана), сама дискуссия показывает, что у государства есть проблемы с реализацией ключевой функции – интеграции полиэтничного населения в единую политическую нацию (а призывная армия – важнейший инструмент такой интеграции). Потворство местным бюрократиям при отказе от полноценной интеграции региона достигло критических пределов. Несменяемость региональных элит не столько продвигает стабильность, сколько провоцирует радикализм.

 ****

 – После чтение одного очень недавного учёта, опубликован CSIS, я заметил, что ты задаёшь себе тревожный вопрос: Возможно чтобы сценарии из Северного Кавказа повторилься в области Волги? Если мы проанализируем идеологические источники и средство от религиозного радикализма из области Волги, возможно ли предвидеть потенциальный рост различных форм исламистской деятельности, но не только в регионах с насилением мусульманского большинства?

С.М.: – Интересный вопрос. Вы правы, его часто задают в последнее время. Остроты ситуации добавляет стратегическая важность этого региона для России в целом. Его нередко называют “вторым Баку”, поскольку запасы нефти и газа в Поволжье составляют, соответственно, 13 % и 12 % от общероссийских ресурсов, а его доля в промышленном производстве страны составляет почти 24 %. Но в адекватном ответе на этот вопрос заинтересованы не только российские, но и иностранные специалисты. Несмотря на все противоречия между Россией и НАТО, в Ульяновске открыт транзитный центр Альянса для транспортировки военных грузов в Афганистан. Добавим к этому, что в 2013 году столица Татарстана будет принимать 27-ю Универсиаду, а в 2015 году – 16-й чемпионат мира по водным видам спорта. В 2018 году несколько городов Приволжского федерального округа (Казань, Самара, Нижний Новгород) будут принимать матчи мирового футбольного чемпионата – событие, которое по своему значению сопоставимо с Олимпийскими играми. Таким образом, безопасность в Поволжье приобретает не только внутреннее, но и международное значение. Долгое время ситуация в этом регионе противопоставлялась тем процессам, которые имели место на Северном Кавказе. И для этого были свои основания, как исторические, так и актуальные социально-политические. Волго-уральские земли намного дольше были интегрированы в состав российского государственного проекта (под разными идеями и знаменами). Во многом феномен “традиционного ислама” или “лояльного мусульманства” сформировался именно здесь. В сентябре 1788 года на территории современного Приволжского федерального округа появилось Оренбургское магометанское духовное собрание, ставшее первым системным опытом организации взаимодействия между российской властью и мусульманской общиной.  В 1990-х годах Татарстан и Башкирия, конечно же, создали немало проблем для федерального центра, однако в поисках модели республиканского суверенитета и особой роли в рамках РФ религиозная тема была отодвинута на второй план. Казалось бы, для радикализма на Волге, Каме и Урале не было серьезных предпосылок. В отличие от Кавказа, Поволжье в намного большей степени урбанизировано и интегрировано с остальной Россией. В сравнении же с европейскими муниципалитетами на поволжской территории не существовало особых замкнутых мусульманских городских кварталов, изначально провоцирующих религиозную замкнутость и ксенофобию. Однако сегодня есть много тревожных признаков, включая и террористическую активность. Портрет неофициального и радикального ислама в Поволжье крайне многоцветен. Из-за его разнородности трудно говорить о некоем общем феномене. Известный специалист по постсоветскому исламу Байрам Балчи, характеризуя процессы религиозного возрождения на территориях бывшего СССР, использует такую удачную метафору, как “исламская глобализация”. И в самом деле, с началом политической либерализации и открытием границ, бывшие советские граждане смогли познакомиться не только с “передовыми” достижениями массовой культуры, но и с теми религиозными традициями, которые в их странах и регионах ранее были либо малоизвестны, либо неизвестны вовсе. И в том же Поволжье уже в начале 1990-х годов появляются сторонники салафитских (“ваххабитских”) взглядов. Их критический пафос обращен против “национального ислама”, то есть такого исповедания веры, которое связано с татарскими, башкирскими народными традициями. В контексте региона они демонстрируют неуважение к пожилым людям, считая их “несведущими”, “отсталыми” в вопросах исповедания религии, а также известным национальным праздникам (таким, как “Сабантуй”). Помимо салафитов, в Поволжье в середине 1990-х – начале 2000-х годов заявили о себе сторонники религиозно-политической партии “Хизб ут-Тахрир аль-Ислами”. Сегодня многие журналисты и эксперты отождествляют их с “ваххабитами”, что не вполне корректно. Ведь и в теории, и на практике последние крайне негативно относятся к хизбутовцам, отвергая принципы всякой партийности и риторику партии, которая фокусируется на необходимости мирного построения халифата и демонтажа светской государственности. Кстати говоря, во многом именно в силу описанных выше причин хизбутовцы не смогли укрепиться на Северном Кавказе. Там они столкнулись с противодействием не только властей, но и местных салафитов. Менее активным и многочисленным нетрадиционным течением, заявившим о себе на территории Приволжского федерального округа, является “Джамаат Таблиг” (“Общество доведения”). Оно концентрируется на буквалистском соблюдении религиозных норм. Кроме того, в регионе действуют (хотя и не столь активно, как в начале 1990-х годов) сторонники религиозных течений турецкого происхождения, ориентированных на “тюркизацию ислама” и “исламизацию тюркского мира”, таких как “Нурджулар”. Эксперты также обращают внимание на явление, которое экс-президент Франции Николя Саркози называл в свою бытность шефом МВД “исламом подвалов и гаражей”. Жители депрессивных и социально неблагополучных городов, а также горожане в первом поколении (вчерашние сельские жители), не имеющие крепких социальных связей, в условиях Поволжья идут не в горы, а в подвалы или закрытые клубы с отчетливым радикальным религиозным уклоном. Необходимо также отметить отсутствие системной государственной политики в религиозной сфере. И не только в Поволжье, конечно же. Фактически на “исламском направлении” она свелась к передаче властных функций официально признанным духовным управлениям мусульман. Однако за период с начала распада Советского Союза эти структуры не раз оказывались аренами внутренней борьбы, скандалов, расколов и противоборств. Часто муфтии использовали в борьбе друг против друга сомнительные финансовые источники и столь же сомнительных союзников. Как и в случае с Северным Кавказом сказывается недостаток качественной государственной национальной и религиозной политики. Сегодня Поволжье еще далеко от превращения во второй Северный Кавказ. Этот регион намного лучше интегрирован в общероссийские процессы, а жители России не воспринимают его как окраину, в отличие от Кавказа. Однако кавказский опыт показал склонность властей к упрощенному решению вопросов на проблемных территориях, без всестороннего учета многочисленных нюансов и деталей. Спору нет, жесткое и бескомпромиссное противодействие терроризму необходимо на всей территории страны, будь то Волга, Урал или Кавказ. Однако без изменения социальной реальности, улучшения качества и профессионализма управленцев и силовиков, минимизации коррупции удары по террористам будут не слишком эффективными, поскольку питательная среда для экстремистских настроений будет сохраняться.

– Подход из-за которого взгляд Техеран относительно Nagorno-AsiaCaucasus-CentralAsiaKarabagh повлиял негативно на уровень напряжённости  между Ираном и Азербайджаном. Сам Aliyev, по данных источниках Wikileaks, встревожен ростом Тегерана : «Иран стремится подорвать усилия в Баку чтобы урегулировать кофликт из Nagorno Karabah и предупреждает Азербайджиана относительнл про-американский позиции». Может ли Иран оказать значительное влияние на события этой области? Какую стратегию будет использовать Россия относительно этих событии ?

С.М.: – Иранская политика на Южном Кавказе многомерна. Здесь элементы «революционной риторики» переплетаются с прагматикой. хотя современный Иран и демонстрирует стремление играть в глобальные геополитические игры, он остается в первую очередь региональной державой, имеющей серьезные позиции на Ближнем Востоке, в Центральной Азии и на Кавказе. Исторически амбиции Ирана обращены, прежде всего, в сторону Персидского залива. Однако значение кавказского региона традиционно было и остается для Ирана высоким. Иран имеет 660 километров границы с Арменией и Азербайджаном. И за годы президентства Ахмадинежада кавказское направление иранской политики заметно активизировалось.

      Что же в первую очередь волнует Тегеран в регионе? Во-первых, Иран крайне болезненно относится к появлению по соседству тех или иных внешних игроков. Проблемы региона, с точки зрения руководства Исламской республики, должны решаться самими кавказскими республиками, а также тремя соседними государствами, в течение многих веков вовлеченными в политическое и социально-экономическое развитие Кавказа. Речь идет, конечно же, о самом Иране, Турции и России. Как следствие, крайняя обеспокоенность Тегерана относительно наращивания американского и британского присутствия на Каспии, деятельности Минской группы (сопредседателями которой, помимо РФ, являются США и Франция) на ниве разрешения нагорно-карабахского конфликта. В этой связи отнюдь не случайно, что Иран является единственной страной, которая заявляет о неприемлемости для ее интересов «Обновленных мадридских принципов» урегулирования многолетнего армяно-азербайджанского противостояния, ибо они предполагают размещение в регионе иностранных миротворческих сил. Это вызывает опасения Тегерана по поводу того,что они будут использованы в качестве плацдарма против иранских интересов. При этом многие иранские эксперты полагают, что Москва, занятая сегодня внутриполитической проблематикой, недостаточно сильна для того, чтобы отстоять Каспий и Кавказ от внешних посягательств.

        Во-вторых, Тегеран рассматривает многие проблемы Кавказа как продолжение ближневосточной игры. Отсюда и трения между Ираном и кавказскими странами по вопросу о развитии отношений с Еврейским государством. В особенности это касается кооперации между Азербайджаном и Израилем.

        В-третьих, на Южном Кавказе Тегеран выступает сторонником сохранения статус-кво. Резкие движения, такие, как поддержка этнополитического самоопределения, изменение межгосударственных границ, иранские власти не приветствуют. В частности, Исламская Республика, будучи последовательным оппонентом Запада и Израиля, тем не менее, проявила с ними парадоксальную солидарность. Она публично выразила свою неготовность к признанию независимости Абхазии и Южной Осетии. Именно это помогает объяснить, почему, имея немало претензий к соседнему Азербайджану (поддержка контактов с многочисленной азербайджанской общиной внутри Ирана, кооперация Баку с США и Израилем) Тегеран пытается не переступать «красных линий». Свидетельством тому – визит Ахмадинежада в Баку в октябре прошлого года. И это после серии «шпионских скандалов» начала 2012 года и взаимных обвинений. в двусторонних отношениях с кавказскими государствами Иран предпочитает опираться скорее на национальный эгоизм, нежели на религиозную догматику. Азербайджан – государство, где, как и в Иране, доминирует шиитское исламское вероучение. Тем не менее, партнерство Баку с США и Израилем нередко заставляло Тегеран отложить в сторону идеи «религиозного братства». И, напротив, отношения с христианской Арменией, проамерикански настроенной Грузией (в 2006 году Тегеран даже оказал Тбилиси серьезную помощь во время топливного кризиса, а в 2010 году страны пошли на отмену визового режима) доказывают преобладание национального эгоизма над вопросами «чистоты веры». Российско-иранские отношения, конечно же, не ограничиваются одним лишь кавказским контекстом. У Тегерана и Москвы непростая история двустороннего взаимодействия. Очень часто за фасадом регулярных встреч и заверений в поддержке скрываются противоречия. Однако, что касается северокавказского исламизма, то политики и эксперты в Тегеране любят подчеркивать, что идеологически это течение связано не с шиизмом, а с салафией (тем течением, которое поддерживает другой исторический оппонент Ирана – Саудовская Аравия). Но, с другой стороны, нельзя сбрасывать со счетов поддержку Ираном различных исламистских организаций («Хизбалла»), которые готовы рассматривать кавказских исламистов как союзников.В любом случае прагматический элемент в иранской политике на Кавказе довольно силен. И это следует учитывать при рассмотрении возможных линий поведения в отношении этой страны. Тем паче, что и в других региональных контекстах (той же Центральной Азии) Тегеран зачастую действует, исходя из рациональных побуждений, а не одной лишь религиозной экзальтации.

Sergey Markedonov is visiting fellow in the Russia and Eurasia Program of the Center for Strategic and International Studies – Washington (SUA).

interview made by Gabriela Ionita,

original published by www.powerpolitics.ro

Исламизация России – реалии и перспективы (Islamization of Russia – Realities and Perspectives)

Versiunea in limba română poate fi citită aici (I) și aici (II).

На протяжении нескольких последних лет исламский фактор начал играть важную роль в прогнозах различных экспертных организаций, посвященных будущему Российской Федерации. Так, согласно одному из прогнозов фонда Карнеги, благодаря различным демографическим и иммиграционным процессам, к 2030 году половину населения России будут составлять мусульмане. Реализация данного прогноза на практике, конечно, еще зависит от ряда факторов. Но в любом случае рост важности исламской проблематики во внутренней политике России не вызывает сомнений.
Отсюда происходит и становящаяся все более заметной идеологическая борьба различных течений современного ислама за умы верующих мусульман в России – борьба, на которую власти страны долгое время предпочитали не обращать внимания, считая ее сугубо внутренним вопросом религиозного мира. Но 2012 год сломал барьеры между религией и политикой в России. Это произошло не только с христианством (известный случай с выступлением панк-группы Pussy Riot в храме), но и с исламом. В этом году были убиты несколько известных мусульманских лидеров, которые противостояли «новым течениям». И власти особенно шокировало обстоятельство, что насилие распространилось с уже привычно неспокойного Кавказа на центр РФ, на мирный Татарстан. После этого Кремль, похоже, стал более восприимчивым к новостям из данной категории – которые не замедлили поступить в течение года. Из экспертных организаций, которые оказывают влияние на формирование мнения российской власти о сложившейся ситуации в данной области, весьма важная (хотя не единственная) роль принадлежит Российскому институту стратегических исследований, и в особенности Сектору кавказских исследований данного института. Начальник данного сектора, Яна Амелина, любезно согласилась дать интервью нашему порталу. Из этого диалога можно увидеть, насколько животрепещущей является проблема для российских экспертов, которые видят ее изнутри, и насколько важными становятся сегодня идеологические вопросы во внутренней политике России.

Yana_Amelina

Yana Amelina, Center for Strategical Researches Moscow

Т. Ж.: – Мы привыкли воспринимать Россию как преимущественно христианскую, православную страну. Но вот недавно, в конце января, президент РФ Владимир Путин высказал озабоченность ситуацией в исламе. «Фактически против приверженцев традиционного ислама развернута просто террористическая война», сказал президент. Его слова были адресованы полпредам в федеральных округах, то есть, глава государства мобилизует федеральную власть на борьбу с этой угрозой уже на территории всей России. Что представляет собой ислам в России? Какая часть населения его исповедует? Насколько сильно влияние мусульманской среды на политику на уровне федерального центра – или это влияние имеет преимущественное значение в регионах, населенных мусульманами?
Y.A.: – Ситуация с исламом в России весьма непроста, и заданные Вами вопросы требуют весьма развернутых ответов. Постараюсь вкратце описать положение дел.
Ислам – одна из четырех традиционных религий России. В этом качестве он  упомянут в Конституции наряду с православием, буддизмом и иудаизмом. Общеизвестно, что Россия сформировалась и стала известна миру как православное государство; именно православие является «становым хребтом» российского государства, русского народа и российской гражданской нации. В то же время Основной закон определяет РФ как светское государство. Де-юре религия в России отделена от государства (в отличие, например, от единоверной Грузии, где отношения Грузинской православной церкви со светской властью определяются специальным соглашением), де-факто же она, безусловно, оказывает влияние на политику.
События последних лет показывают, что влияние ислама на политику усиливается. Степень его существенно различается в зависимости от конкретного региона. Если, например, глава Чечни (республика в составе Российской Федерации – прим. ред.) Рамзан Кадыров публично заявляет, что законы Аллаха для него высшего светского законодательства, то руководство и общественность Северной Осетии (еще одна кавказская республика Российской Федерации, которую населяют осетины – единственный кавказский народ в основном христианского вероисповедания – прим. ред.). озабочены ростом исламизации республики. Власти же Татарстана (республика в центре Российской Федерации, в среднем течении Волги – прим. ред.) рассматривают борьбу против радикального ислама, инициированную федеральным центром, как покушение на суверенитет своего субъекта Федерации. Наличие на федеральном уровне исламистского лобби, продвигающего идеи радикального ислама в массы, показывает, что фундаменталисты не намерены ограничиваться узкими рамками той или иной республики или региона, и рассчитывают распространить свою идеологию на бОльшей части территории РФ. Об этом говорится и в заявлениях руководителя экстремистского «Имарата Кавказ», террориста Доку Умарова, а также других радикальных исламистов.
Представители традиционного ислама не строят подобных планов, не ведут агрессивного дагвата (исламского призыва), однако их влияние существенно ослабло после серии физических ликвидаций наиболее авторитетных религиозных деятелей: 19 июля 2012 года был убит «правая рука» муфтия Татарстана, богослов Валиулла Якупов, 29 августа – дагестанский суфийский шейх Саид афанди Чиркейский. К сожалению, ни в религиозном, ни в организационном плане заменить их никто пока так и не смог. При этом количественно традиционалистов на порядки больше, чем фундаменталистов. Очень условно это соотношение можно обозначить, как десять к одному, однако именно радикалы начинают задавать тон в российском исламском сообществе.
Говоря об исламе в РФ, следует отличать так называемых «этнических мусульман» (представителей традиционно исламских народов, например, татар или аварцев) от «соблюдающих» (то есть тех, кто не на словах, а на деле исполняет требования веры). Достоверной статистики на этот счет не существует. Исламисты, склонные преувеличивать число единоверцев с целью усиления давления на власти, как правило, говорят о 20 миллионах российских мусульман. Однако даже механическое сложение численности всех проживающих на территории страны традиционно мусульманских народов дает значительно меньшую цифру. Светские исследователи говорят о 8-10 миллионах мусульман (включая сюда как «этнических», так и «соблюдающих»; последние, безусловно, составляют меньшинство, которое весьма приблизительно можно оценить в одну десятую от указанной цифры). При этом, конечно, далеко не все «соблюдающие» являются радикальными или даже просто исламистами: большинство из них – традиционные мусульмане, не представляющие никакой опасности для общества и государства.

Т. Ж.: – Что означают слова «радикальный ислам» в применении к российским мусульманам? Чем радикальные исламисты отличаются от нерадикальных мусульман? Каковы сегодня цели и тактика радикального ислама в России?
Y.A.: – Рассуждая об исламизме, мы пользуемся известным определением доктора философских наук Александра Игнатенко. По его словам, исламизм — идеология и практическая деятельность, ориентированные на создание условий, в которых социальные, экономические, этнические и иные проблемы и противоречия любого общества (государства), где наличествуют мусульмане, а также между государствами, будут решаться исключительно с использованием исламских норм, прописанных в шариате (системе норм, выведенных из Корана и Сунны). Целью исламистов является создание исламского государства, судя по их риторике, как минимум от Кавказа до Поволжья, причем аппетиты радикалов растут по мере «подключения» ими новых территорий.
В современных, в частности, российских условиях желание переустроить мир в соответствии с нормами шариата можно претворить в жизнь исключительно насильственными методами. Ежедневные сообщения с Кавказа (и не только…) о происходящих там боестолкновениях, терактах, расстрелах общественных деятелей и представителей правоохранительных органов, противостоящих распространению исламского радикализма, подтверждают данный вывод. Приверженцев силового пути построения в России  исламского государства можно с полной уверенностью отнести к радикальным исламистам («просто» исламисты готовы ограничиться ненасильственными методами, однако таковых в публичном поле практически нет).
В отличие от радикалов, исповедники традиционного ислама с уважением относятся к российскому государству и православному большинству, не противопоставляют себя им, считают себя и на самом деле являются полноценными гражданами РФ, отличающимися от других только своей религией. Отношение к государству и Православию – два основных маркера, по которым можно четко идентифицировать сторонников того или иного направления в российском исламе. Именно поэтому необходимо законодательно запретить не только ваххабизм, являющийся частным случаем исламизма, но исламистскую идеологию как таковую, тем более что в последние годы она приобретает все более отчетливо эклектичный характер.

Т. Ж.: – До недавнего времени многие были уверены, в том числе и в России, что проблема радикального ислама ограничена регионом Северного Кавказа. Так ли это? Когда и откуда появилась в России проблема радикального ислама? Как это явление развивается? Как оно связано с этническим сепаратизмом?
Y.A.: – С конца восьмидесятых годов российский ислам испытывает серьезное влияние мирового исламского сообщества, постепенно встраиваясь в общий тренд усиления радикальной (исламистской) составляющей. Впервые проявившись на Северном Кавказе, эта тенденция постепенно захватывает Поволжье, а на протяжении последних двух лет – и такие экзотические для традиционного ислама пространства, как Сибирь, Север (нефте- и газоносные Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа) и Приморский край, где еще совсем недавно не было не только «исламской проблемы», но и мусульман как таковых.
Увеличивается как количество людей, осознавших себя в качестве мусульман, так и число «соблюдающих», а также желающих применить на практике чуждые российской исламской традиции политические и общественные нормы, усвоенные на примере зарубежных единоверцев. «Арабизация» фундаменталистской части российских мусульман заметна невооруженным глазом не только на Кавказе, но и, например, в Татарстане и других «внутренних» регионах. Она хорошо видна на примере мусульманской женской одежды, слепо повторяющей ближневосточные образцы, несмотря на устоявшиеся местные традиции, предлагающие иные, более соответствующие российским реалиям, варианты. И речь здесь, увы, отнюдь не о моде, а о росте идеологического влияния исламистов, находящем внешнее выражение в арабской форме одежды их женщин.
Что касается этносепаратизма, то ярким примером возможного развития событий в этом направлении служит опять-таки ситуация в Татарстане. В последние годы наблюдается сращивание части татарского национального движения (в особенности молодого его поколения) с радикально-исламистским, что в будущем может привести к полному слиянию националистов с фундаменталистами при идейном преобладании последних. Попытки скрещивания сепаратистского «черкесского» проекта с исламистским «имаратовским» в прошлом году активно предпринимала, как это ни странно, Грузия. Казалось бы, православному государству не к лицу подобные игры, но желание «отомстить» России, попытавшись взорвать ситуацию в черкесских республиках Северного Кавказа, затуманило голову официальному Тбилиси.
В то же время можно констатировать, что этнонационалисты-сепаратисты и радикальные исламисты, являясь тактическими союзниками на начальном этапе своей разрушительной деятельности, довольно скоро осознают кардинальные различия целей и задач. В результате их союз распадается, едва сформировавшись (татарское националистическое движение «Азатлык» и запрещенная в России исламистская партия «Хизб ут-Тахрир»), или даже вообще не сформировавшись («черкесский проект» + «Имарат Кавказ»).

Г. И.: –  Как воспринимаются на Северном Кавказе все более частые импульсы к созданию Исламского халифата, которые исходят с Ближнего Востока? Дает ли происходящее в этой области мотивы для радости пропагандистам «Имарата Кавказ»?
Y.A.: – Еще как дает. Как уже отмечалось, российское исламское сообщество находится не в безвоздушном пространстве. Радикалы, естественно, пытаются использовать благоприятную для них мировую конъюнктуру для пропаганды собственных идей. Известно, что российские мусульмане – правда, в небольшом количестве, но тем не менее – принимают участие в гражданской войне в Сирии на стороне исламистских боевиков, сражающихся против режима президента Асада. Одновременно федеральное (т. е. действующее на уровне федеральных структур управления Россией – прим. ред.) исламистское лобби активно продвигает идеи сотрудничества России с «Братьями-мусульманами» (умеренно-исламистской организацией, представители которой пришли к власти в Египте, Тунисе и т.п.) и спонсируемым из Кувейта движением «умеренного ислама» «Аль-Васатыйя». Есть, правда, один нюанс: идейным вдохновителем и наставником как «ихванов», так и «васатистов» является шейх Юсуф аль-Кардави, неоднократно называвший Россию «врагом ислама», и даже «врагом ислама №1». Удивительна не откровенность шейха – действительно, что ему скрывать! – а наглость лоббистов радикального ислама, даже в этой более чем очевидной ситуации пытающихся объяснить слова Кардави «эмоциональностью, свойственной восточным людям».
С другой стороны, в России, несмотря на все успехи исламистской пропаганды и угрозы «устроить российскую площадь Тахрир», к счастью, до сих пор не набрана критическая масса радикалов. Однако без энергичных усилий государства по противодействию исламистской угрозе ситуация может измениться уже в ближайшее время.

Г.И.: – На Ваш взгляд, как специалиста, хорошо представляющего местные реалии, какие факторы играют основную, фундаментальную роль в сохранении и распространении насилия на Северном Кавказе: этнический, религиозный, фактор политического влияния?
Y.A.: – Самый главный фактор – отсутствие общенациональной идеологии. Долгое время таковой была идеология Москвы как Третьего Рима и России – как Удерживающего христианский мир от падения в пропасть. Пришедшая ей на смену коммунистическая идеология, хотя и была извращенной насмешкой над православными предшественниками,  все-таки, пусть формально, но ставила перед обществом и индивидом достойные, по сути христианские, задачи нравственного самосовершенствования, работы ради общего блага, рисовала идеалы красоты и гармонии и т.д. Что предлагает нынешняя российская – и не только российская, а в целом западная – действительность? Бездуховное общество потребления ста видов колбас, которые, как выясняется, в таком количестве никому особенно и не нужны? Очевидно, что это не может заменить высшие ценности даже рядовому обывателю, который, хотя бы подсознательно, ощущает постоянное недовольство такой жизнью. Что говорить о людях, способных задать себе вопросы о ее смысле?
Конечно, не стоит сбрасывать со счетов и политические неурядицы, и экономические проблемы, и личную неустроенность некоторых российских джихадистов, но первым и главным для них остаются поиски высшего смысла. Другое дело, что найденный ими ответ неверен…

Г. И.: – Большинство аналитиков, с которыми мне приходилось общаться, связывают феномен исламского экстремизма на Северном Кавказе с коррупцией на уровне локальной администрации и злоупотреблениями правоохранительных органов, двумя важными факторами, поддерживающими уровень экстремизма. И обычно федеральная московская власть путается в словах, когда приходится отвечать на этот вопрос: имеют ли представители государственной власти определенную долю вины в поддержании состояния конфликта и террора?
Y.A.: – С этим мнением трудно согласиться. Да, Россия, как и любое другое государство, не является раем на земле. В нашей стране не решены многие социально-экономические проблемы, наличествует коррупция, отмечаются факты произвола силовиков, хотя все это многократно преувеличено недоброжелателями как внутри, так и вне страны. Соглашусь и с тем, что коррупция на Кавказе, безусловно, в гораздо большей степени касается рядового гражданина, чем в Центральной России, где она затрагивает в основном средние и верхние эшелоны бизнеса и власти. Но если принять версию о коррупции и злоупотреблениях правоохранителей как первоисточнике радикального исламизма, возникает вопрос, откуда эти настроения в том же Татарстане? Ситуация в этой республике по всем параметрам ближе к московской, чем, условно говоря, махачкалинской.
5437929610_radical_islam2_answer_2_xlargeНо главное даже не в этом. Радикальный исламизм – не просто способ социального переустройства мира в соответствии с шариатскими представлениями о справедливости. Это, прежде всего, религиозная идеология, определяющая и место верующего в мире, и его права и обязанности в нем, и, в идеале, сам облик этого самого мира. Таким образом, исламизм – очередное «издание» по сути богоборческой идеологии, конечной целью которой является построение Царствия Божия (как думают ее адепты) на земле. Человеческая история и Священное Писание говорят нам, что это невозможно, однако исламисты считают иначе. Отсюда нечеловеческая агрессивность, злоба и фанатизм исламистов, поначалу (потом привыкаешь) изумляющие всех, кто изучает эту идеологию.
Давайте послушаем лозунги радикалов. Они призывают не к искоренению коррупции и прекращению произвола силовиков (во многом выдуманном или многократно преувеличенном ими в пропагандистских интересах), а к уничтожению светского и построению исламского государства со всеми вытекающими из этого последствиями для иноверцев и неверующих. Какие у нас основания им не верить? Разговоры о коррупции и прочее – обычная «дымовая завеса», призванная отвлечь внимание от сути происходящего, а заодно привлечь к исламистам экзальтированных молодых людей, «юношей бледных со взором горящим», эдаких народовольцев исламистского разлива.

Т. Ж.: –  Я бы предложила разделить предыдущий вопрос на части: говоря о Северном Кавказе в целом, мне кажется, нельзя не учитывать региональную специфику. Можем ли мы говорить о том, что весь регион Северного Кавказа является зоной определенного конфликта, или ситуация различается от республики к республике?
Y.A.: – Пожалуй, очень условно и с многими оговорками можно говорить о том, что Восточный Кавказ (Дагестан, Чечня, Ингушетия) представляет собой зону повышенной исламистской опасности, Западный Кавказ (КБР, КЧР, Адыгея) – зону, в которой тема радикального ислама не столь актуальна, хотя ситуацию пытаются раскачать, а соединяющая их Северная Осетия – пограничную зону, от «успеха» радикальных исламистов в которой будет зависеть дальнейший ход событий во всем регионе.

Г. И.: –  В 2012 году можно было наблюдать, что Дагестан остается своего рода эпицентром насилия в регионе Северного Кавказа. Чем это объясняется? Является ли Дагестан своего рода штаб-квартирой противостоящих государству сил? Или ядром так называемого «эмирата» на Кавказе?
Y.A.: – Главной проблемой Дагестана, на мой взгляд, является непоследовательная политика прежнего руководства республики относительно борьбы с исламистским вооруженным подпольем. Впрочем, уместно ли говорить о подполье, когда число терактов и убитых в них сотрудников правоохранительных органов и представителей гражданского общества (например, директоров школ, настаивающих, чтобы ученики посещали их в светской, а не религиозной одежде) ежегодно идет на десятки и сотни? Однако вместо усиления силовой составляющей и действенной, а не декларативной поддержки традиционного суфийского ислама по примеру соседней Чечни, дагестанское руководство взяло курс на «мирное сосуществование» с радикалами. Он неизбежно должен был  и действительно закончился крахом.
Все эти так называемые «диалоги» с исламистами, попытки интеграции их в структуры власти, СМИ и другие общественные институты (да-да, все это активно навязывают лоббисты радикального исламизма) должны быть решительно отклонены. Очевидно, что диалог с людьми, мотивация которых лежит в сфере религиозного, невозможен, поскольку отсутствует предмет такового. Повторюсь, конечной целью радикалов является построение на территории России, в том числе и в Дагестане, исламского государства, основанного на исламистской идеологии в наиболее радикальной ее форме. «Аллах повелел нам жить по Его шариату, и только оружием, уничтожая противников шариата, мы сможем выполнить Его волю», – говорит один из идеологов северокавказского джихада. Пытаться доказывать свое право на жизнь тем, кто изначально в нем отказывает, унизительно и абсурдно, а главное, бесперспективно. Ввиду неконституционности как навязываемых изменений в сфере государственного устройства и формы государственного правления, так и методов, которыми исламисты пытаются воплотить их в жизнь (вооруженная и террористическая борьба), «диалог» с ними может вестись исключительно в форме жесткого силового противостояния со стороны правоохранительных органов. От любых других вариантов они только наглеют.
Казалось бы, все это очевидно, однако напор лоббистов исламизма и стенания «правозащитников» заставили дагестанские власти пойти на сговор с радикалами. Все это закономерно привело к убийству террористкой-смертницей наиболее авторитетного суфийского шейха Саида афанди Чиркейского. Что, как говорится, и требовалось доказать. Сейчас «диалог» с исламистами свернут, однако новое руководство республики еще не обозначило свою позицию по данному вопросу.

Г. И.: – Изменит ли что-либо в «кавказском уравнении» с уходом Магомедсалама Магомедова с поста главы Дагестана? Можно ли расценивать эту кадровую замену как признак перемены в политике центра, или это всего лишь обычная кадровая замена?
Y.A.: – Судя по тому, что мы знаем о предыдущем и нынешнем главах республики, это – обычная кадровая замена, совершенная ввиду очевидных провалов внутренней и особенно религиозной политики Магомедсалама Магомедова. Но и у нынешнего главы Дагестана Рамазана Абдулатипова немало уязвимых мест, от малого опыта государственного управления до непонимания некоторых особенностей ситуации в республике. Однако для того, чтобы делать выводы, прошло еще слишком мало времени. В любом случае, сомнительно, чтобы данное назначение знаменовало собой кардинальные изменения в политике федерального центра. Признаками таковых могли бы стать хотя бы декларируемые попытки слома сложившейся в республике этноклановой системы, а также отказ от «диалога» с радикальными исламистами, который пока привел только к гибели наиболее авторитетных фигур из числа традиционалистов. Впрочем, еще не вечер – с момента назначения Абдулатипова не прошло и ста дней. А вдруг все это так и случится?

Т. Ж.: –  Если вернуться к словам Путина о терроре, развязанном против традиционного ислама, то можно отметить, что такое внимание федеральной власти вызвали события не в Дагестане, но в Северной Осетии, где в декабре был убит заместитель муфтия Ибрагим Дударов – хотя в Дагестане ранее тоже убивали духовных лидеров, противостоящих радикальному исламу. Достаточно вспомнить громкий случай с убийством шейха Саида Афанди в августе прошлого года, на его похороны пришли десятки тысяч человек. И все-таки слова Путина мы слышим после того, что произошло в Северной Осетии. Почему? Чем важна Осетия для федерального центра?
Y.A.: – Действительно, Осетия – наиболее важный регион Северного Кавказа. Эта констатация ни в коей мере не принижает значимость других северокавказских субъектов Федерации. Однако именно Осетия, находясь в самом центре региона, является форпостом России на Кавказе и «гвоздем», удерживающим этот макрорегион в составе РФ. Немаловажен и религиозный фактор: Осетия – единственная национальная республика Северного Кавказа, в которой мусульмане составляют меньшинство (по разным данным, от 8 до 15% населения). Важную роль играет и наличие по другую сторону Большого Кавказского хребта Республики Южная Осетия – также населенного осетинами и ориентированного на Россию молодого государства, добившегося независимости после четверти века кровопролитной борьбы.
Именно поэтому радикалы, судя по событиям последних лет, поставили целью вышибить этот «гвоздь», замкнув через Осетию единый исламистский фронт (этой цели, по их замыслам, должно послужить и убийство Дударова). Именно поэтому, наверное, наши западные «друзья» интересуются в контексте Северного Кавказа только двумя темами: исламизмом и Осетией. Именно поэтому президент Путин, понимая всю сложность и опасность происходящего, четко и ясно назвал вещи своими именами.

Т. Ж.: – Кроме Северной Осетии и Дагестана, на Северном Кавказе есть и другие республики. Например, Чечня, которая много лет была символом сопротивления России на Кавказе. Карачаево-Черкессия – мы все что-то слышали про так называемый «черкесский вопрос», связанный с массовым трагическим переселением черкесов из этого региона в Турцию в XIX веке, где-то год назад он активно муссировался рядом дискуссионных площадок. Есть еще Ингушетия, Кабардино-Балкария. Какова сегодня ситуация в этих республиках, как относится их население к России?
Y.A.: В настоящее время Чечня восстановлена из руин  и лояльна федеральному центру, однако такое положение не нравится многим ее бывшим «союзникам», от Грузии до некоторых западных государств, пытающихся так или иначе раскачивать лодку путем разного рода сомнительных проектов в духе «мягкой силы». Рамзан Кадыров полностью владеет ситуацией и является наиболее последовательным борцом с радикальным исламизмом и в регионе, и в России в целом. От рук ваххабитов пал его родной отец, так что Кадырову-младшему не нужно объяснять, насколько опасна эта религиозная идеология. Иначе как «шайтанами» он радикалов не называет.
Ингушетия, как и Дагестан, пошла по порочному пути так называемого «диалога» с исламистами, создания каких-то «комиссий по адаптации боевиков», решивших добровольно сложить оружие (как будто речь идет о заигравшихся в песочнице детях). Результат налицо: ситуация там гораздо более напряженная, чем в соседней Чечне.
Что касается так называемого «черкесского» вопроса, не имеющего ничего общего с реальными устремлениями подавляющего большинства черкесов, то в ушедшем году мы наблюдали, как прожекты «Великой Черкессии», «признания Россией «геноцида черкесов» (речь идет о событиях XIX века, когда не пожелавшая переходить под власть христианского русского царя часть черкесских племен воспользовалась приглашением мусульманской Турции; однако перемещение масс людей было плохо организовано, что привело к множеству жертв – прим. ред.) и тому подобные нелепые политтехнологические изыски рассыпались в прах. Радикальных черкесских лидеров, пытавшихся навязать российскому обществу и международному сообществу обсуждение этих искусственно созданных «проблем», погубили агрессивность, неразборчивость в средствах (за ними слишком явно виднелись «уши» Грузии и США) и, главное, общая неадекватность их требований. После того, как один из черкесских активистов публично заявил, что после «победы» он и его соратники намерены установить в России памятники Гитлеру, Гиммлеру и другим фашистам, вся эта вакханалия окончательно прекратилась в клоунаду. «Черкесский» вопрос в том виде, в каком его пытались навязать радикалы, можно считать закрытым. Проведению зимней Олимпиады-2014 в Сочи угрожает вовсе не он, а радикальный ислам, хотя «черкесскую» тему будут стараться использовать до последнего.

Т. Ж.: – Каково в целом сегодня положение Северного Кавказа по отношению к остальной России? В выборном 2012 году, когда активизировались различные политические силы, на националистическом фланге – той его части, которая выступила в составе антипутинских выступлений – зазвучал лозунг «Хватит кормить Кавказ!». Как к этому лозунгу относятся на самом Северном Кавказе? Каковы сегодня запросы Северного Кавказа по отношению к федеральному центру?
Y.A.: – Можно уверенно говорить, что, за исключением маленькой кучки экстремистов, которых можно найти в любом обществе, большинство жителей Северного Кавказа не мыслят своей жизни вне России, а тем более в некоем «исламском государстве». Точно так же и большинство россиян считают Северный Кавказ неотъемлемой частью территории РФ, хотя попытка вбить клин между проживающими на Кавказе и остальной частью населения страны оказалась довольно успешной. Действительно, иногда кавказцы вызывают резкую реакцию русских вызывающим или просто противоправным поведением. В свою очередь, ужасающие примеры убийства в состоянии аффекта русской матерью своих детей или пьянства в русских деревнях порой некритически переносятся некоторыми кавказцами на всех русских. Все это, мягко говоря, не вызывает взаимной симпатии, однако сторонам стоит оглянуться: насколько все это типично как для кавказцев, так и для русских? Ведь в массе своей и те, и другие – совершенно нормальные, культурные, патриотичные люди, любящие Россию как свою единственную родину, которых, тем не менее, весьма успешно ссорят СМИ и разного рода провокаторы.  Кампания под лозунгом «Хватит кормить Кавказ!» инспирирована, конечно, никакими не националистами – хороши националисты, призывающие к уменьшению территории своей страны, а именно в этом, на самом деле, заключается суть данного призыва – а нацеленными на расчленение России внешними силами и выполняющей их указания «пятой колонны» в российских властных структурах. Не хотелось бы впадать в шпиономанию, но никто не отменял ни работу против РФ иностранных разведок, ни сами эти разведки, ни их российских пособников.
Однако как бы они не старались, Кавказ навеки останется в составе России, потому что Россия без Кавказа – не Россия, а Кавказ без России просто не сможет существовать.

Интервью – Татьяна Жукова и Габриэла Ионицэ
original file published here (I) and here(II).